8 красавіка 2021

«Это были очень сложные времена»: Репрессии против ЛГБТК-активизма в Беларуси в 2012-2013 гг.

1 238
После очередной попытки регистрации организации «ГейБеларусь» на её участни_ц началось беспрецедентное давление, которое привело в итоге к разрушению организации. О событиях тех лет вспоминают непосредственные их участни_цы.
Изображение: Дарья Данилович
© Дарья Данилович
Когда мы начинали MAKEOUT в 2014 году, то, говоря о своём активизме, часто описывали это как то, что мы пришли на «выжженное поле». Это так ощущалось. Предыдущее поколение активист_ок казалось недоступным — одни выгорели и ушли из активизма, другие уехали из страны или просто «пропали». Мы не хотели быть теми, кто «начинает с нуля», пребывая в уверенности, что делает что-то «впервые», и стали изучать, что было сделано до нас предыдущими поколениями ЛГБТК-активист_ок. Мы стали собирать и сохранять нашу историю, чтобы передавать эти знания дальше будущим поколениям. Для нас было важно построить этот «мостик» между поколениями, наладить преемственность, чтобы у новых поколений, которые придут в активизм после нас, снова не было ощущения «выжженного поля».

За семь лет своего активизма мы наблюдали разные изменения. Последние годы были напряженными и непростыми для ЛГБТК-сообщества нашей страны, в том числе для активистского сообщества. Мы наблюдали, как органы государственной власти в лице МВД начали открыто заявлять о своей гомофобной позиции, как при поддержке католической церкви Беларуси собирались подписи за введение уголовной ответственности для ЛГБТК-людей... Это история нашего сообщества, которая продолжается… История репрессий в том числе.

Этот текст посвящён репрессиям против ЛГБТК-активизма в Беларуси в 2012-2013 годы. После второй попытки регистрации организации «ГейБеларусь» на её участни_ц началось беспрецедентное давление, которое привело в итоге к разрушению организации. Мне хочется зафиксировать отдельно тот период из жизни «ГейБеларуси», поделившись воспоминаниями людей, которые принимали непосредственное участие в тех событиях…

Когда мы говорим про «выжженное поле» или тяжёлую преемственность между разными волнами ЛГБТК-активизма в Беларуси, про сложности в передаче и сохранении опыта — это не специфика нашей памяти, не какие-то особенности нашего сообщества. На то есть объективные внешние причины. И мне кажется важным про это помнить, особенно сейчас — замечать, фиксировать и называть вещи своими именами.


«Это были очень сложные времена»: Репрессии против ЛГБТК-активизма в Беларуси в 2012-2013 гг.© Дарья Данилович




Грем, участник «ГейБеларуси»

После очередной попытки регистрации «ГейБеларуси» всё вылилось в дичайшие репрессии над всеми, кто принимал в этом участие. Это был 2012 год. Мне позвонили на мобильный с неизвестного номера и пригласили «побеседовать об общем знакомом Сергее Андросенко [лидер «ГейБеларуси» — прим.]». Посоветовавшись с Натальей Маньковской, которая была на тот момент его правой рукой, я отказался встречаться. Начались угрозы. Всё закончилось тем, что они прислали какое-то нелепое письмо в университет о том, что я не хочу оказывать содействие правоохранительным органам. Мне повезло, что замдекана оказался мировым человеком и последствий как таковых не было.

Мне стыдно, что у меня не хватило сил отправить жалобу в прокуратуру. Мы написали письмо, подготовили все бумаги, они уже лежали в конверте, и всё, что мне нужно было сделать, — это закинуть его в почтовый ящик. Но меня настолько сильно накрыло внутренним страхом, что я так и не решился. Это было время, когда начались преследования, когда Сергея караулили в подъезде, его мать караулили в подъезде, происходили какие-то репрессии в отношении его младшей сестры. Знакомая ушла из организации и из активизма, потому что ей «намекнули», что если она продолжит этим заниматься, то может пострадать её младший брат. «ГейБеларусь» насчитывала более 100 человек, после всех событий там осталось в лучшем случае 20. Остальные просто ушли. Большинство в принципе ушло из активизма. Они не ушли «в тень» на какое-то время, переждать этот момент — они вообще покинули активизм, настолько, видимо, на них это всё подействовало.

Это были очень сложные времена — 2012 и 2013 год. Милиция с ОМОНом приходили на каждую ЛГБТК-вечеринку, переписывали данные, а тех, кто отказывался это делать, «паковали» до выяснения личности. В 2013 году мы пытались организовать прайд, но большинство мероприятий было сорвано. Инициатива пыталась переформатироваться, поменять стратегию и методы работы, но в итоге мы просто наблюдали за тем, как она умирала.




Наталья Маньковская, лидерка «ГейБеларуси»

2012-2013 гг. остались в памяти как такие оформленные репрессии, они были ответом на попытку провести прайд и попытку регистрации организации — т.е. напрямую связаны с активизмом «ГейБеларуси».

Понятно, что это не было новым явлением. Рейды на вечеринки устраивали и до 2010 года. Милиция не обращала внимания на преступления против ЛГБТ, даже убийства — эту информацию я находила с начала 2000-х гг. Но то, что происходило в 2012-2013 гг., было противодействием именно ЛГБТК-активизму.

Регистрировать организацию мы пытались дважды — в 2011 и 2012 гг. После второй попытки 69 из 72 подписавшихся за учреждение новой организации вызывались на допросы в милицию — все, кроме троих человек из руководства. Такого большого давления мы предвидеть не могли. Для многих это было неприятно в том числе с точки зрения аутинга. Звонили на места работы и учёбы. «Проведите беседу с вашим студентом или студенткой». Звонили самим людям, вызывали «на беседу». Конечно, я рекомендовала не ходить без повестки, но многие предпочитали пойти. В основном задавали вопросы про источники финансирования организации. В том числе были гомофобные вопросы о личной жизни: «А вы какой сексуальной ориентации? А какая ваша роль в сексе?»



Мара, одна из участниц «ГейБеларуси» вспоминает, как её вызывали на «беседу» в РОВД:

«Была непрыемная сітуацыя. Мяне і раней “выклікалі”, але званілі доўга і настойліва. А тут набралі адзін раз, я не паспела адказаць, і яны адразу пазванілі ў школу, дзе я працавала. Я не ведаю, праўда гэта ці не, але мне потым дырэктар сказаў, што Міністэрства адукацыі патрабавала мяне звольніць. І ён, тыпу, мяне абараніў. Я схадзіла на гэтую размову. Распытвалі пра наркотыкі, пра непаўнагадовых на нашым “зборышчы ў гэтым клубе” [маецца на ўвазе клуб “6_А”, які пасля шматлікіх рэйдаў закрыўся ў 2013 годзе — заўв.]. Цікавіліся Сяргеем Андросенкам і яго сястрой, пыталіся, ці бачыла я яе ў клубе. Я сказала, што не бачыла. Усё разбурылася, відаць, пасля гэтага. Многія паз’язджалі. Мне здаецца, што адзінкі працягнулі быць актыўнымі».




За январь-февраль 2013 года прошло не менее 10 рейдов на ЛГБТК-вечеринки, не менее 47 человек были задержаны. Начались преследования активист_ок. ЛГБТК-активист_ок обыскивали на границе. У Сергея Андросенко забрали паспорт, и на какое-то время он остался без документов. После очередных «проверок» клуб «6_А» был вынужден закрыться. Закрытие клуба нигде не освещалось в медиа. Вскоре на месте старейшего гей-клуба страны открылась новая концертная площадка «Пираты».

В день открытия клуба к нему выстроилась длинная очередь. В контексте закрытия прошлой площадки под давлением такая потребительская слепота словно делала репрессии невидимыми.

ЛГБТК-активизм оказался подорван. Сергей Андросенко уехал в Молдову. Та форма активизма, которую вела до этого «ГейБеларусь», стала невозможна в таких условиях. Несколько месяцев не было вообще никаких активностей. «Настолько токсичная была атмосфера — непонятно вообще, за что зацепиться и на что опираться», — вспоминает Наталья Маньковская. Тем не менее в таких условиях команда решилась провести ещё один гей-прайд.


© Дарья Данилович


Наталья Маньковская: «В конце 2013 года мы собирались в Молдове на стратегическое планирование, и в итоге решили провести прайд. Вот тогда, честно говоря, было страшновато, что и нас закроют, и людей напугают ещё больше. Прайд всё-таки — это не то место, где ходишь только и оглядываешься.

Понятно, что иногда прийти и посмотреть фильмы — это уже акт гражданского мужества. С другой стороны, на тот момент не было даже френдли пространств, а те, которые были, отказывались проводить мероприятия, потому что боялись.

Какие-то мероприятия удалось провести — выступление Свободного театра, например, что-то ещё. Но большинство мероприятий прайда были сорваны: ни открытия, ни закрытия, ни прайд-вечеринки, ни каких-то других более или менее публичных мероприятий сделать не удалось».

В рамках прайда 2014 года команда «ГейБеларуси» презентовала книгу «Хроники преследования ЛГБТ-сообщества в Беларуси в 2008-2013 гг.». Но со стороны прессы достаточного внимания к этим хроникам не было. «То ли мы на тот момент не умели выделить что-то интересное, то ли тема прав человека не была такой, как сейчас, когда стало очевидно, что это затрагивает всех», — говорит Наталья Маньковская.

После попытки «реанимировать» организацию через непродолжительное время она всё же окончательно прекратила своё существование.

Наталья Маньковская: «Оставались люди достаточно упёртые, которые несмотря ни на что хотели продолжать. Решили — давайте как-то реанимировать организацию. Это был февраль 2014 года. Сначала думали сохранить название «ГейБеларусь». Но потом поняли, что нужно искать что-то другое, т.к. для милиции это уже как красная тряпка. Тогда возникло слово «Идентичность» (была идея, что всё-таки это будет «ГейБеларусь», но переформатированная). Какие-то активности ещё были в 2014 году. Мы сделали проект по квир-истории, продолжали правозащитные консультации. О прайде решили больше не задумываться. Удалось зарегистрировать организацию, под названием «Идентичность» она просуществовала больше года. В любом случае эта попытка была не очень удачной. Несколько месяцев в таком формате всё просуществовало, но в итоге, команда распалась. Наверное, это можно назвать окончательным распадом «ГейБеларуси». Это было начало 2016 года».


© Дарья Данилович




Роман Трошкин, участник «ГейБеларуси»

Моя история начинается с 2009 года, когда я познакомился на Мамбе с Сергеем Андросенко. Мне был 21 год. Я не знал тогда, что он активист. Он пришёл на встречу с ещё одним активистом, Сергеем Прадедом, и мы пошли к их друзьям. Они целый день говорили про какие-то поездки, «какие-то» (для меня тогда) права человека. Я, можно сказать, впервые слышал такие разговоры. И активистов я увидел впервые. Моё осознанное участие в активизме началось в 2011 году. Помню, я стоял на балконе и думал… У меня было явное желание сделать камин-аут, и я чувствовал, что не смогу это сделать без чьей-то помощи. Когда я записывался в «Гей Беларусь», у меня была цель сделать камин-аут. И цель свою я выполнил. К 25 годам я сделал камин-аут.

Я, можно сказать, был активным членом «ГейБеларуси»: приходил на собрания, высказывался, участвовал в обсуждениях, был в курсе многих проектов, которые делались в то время. Вообще, в «ГейБеларуси» было круто. Всё это время там кипела жизнь. Это была как какая-то «настоящая жизнь» что ли. Я чувствовал себя причастным к какой-то большой деятельности. И вроде как есть успехи — мы это для себя делаем, добиваемся своих прав.

После очередной попытки регистрации организации начали давить на всех, кто подписывался. Звонили на работу, на учёбу, родителям, приходила милиция, прессовали, вот, «мы вас исключим, уволим», угрожали аутингом тем, кто не был открыт… К тому времени я ещё не был открыт, но уже не так сильно боялся. Тогда же начали ходить по клубам. Сообщество начало выражать недовольство, начались обвинения активистов изнутри самого сообщества: «если бы вы сидели под веником, ничего бы не происходило, вы нам мешаете».

Да, можно говорить о том, что там были конфликты, но основной удар был, конечно, от государства. Это был молоток, которым ударили по ореху. Орех уже потом развалился сам, и из него потом выросли другие деревья…

Сейчас я не в активизме. С одной стороны, я думал, сколько всего хорошего можно ещё сделать. Но с другой — когда ты занимаешься активизмом, перед тобой открываются всё новые и новые горизонты. Я просто спросил себя, хочу ли я этим заниматься всю жизнь, хочу ли дальше идти по этому пути? И понял, что не хочу или не могу... Я хочу жить, а не бороться. Да, это и моя борьба, но я не могу этим заниматься всю жизнь. Я думаю, что буду уезжать из Беларуси. Раньше у меня была возможность уехать, но тогда я решил, что хочу здесь что-то делать и развивать… Как бы это не было печально, но, если бы у меня была возможность дать себе совет в прошлое, я бы сказал тогдашнему себе «уезжай». Возможно, через какое-то время, не сразу, но там будет лучше.

Когда был Андросенко, он создавал определённую иллюзию, какую-то романтику — что мы победим. Он был уверен. Сначала он говорил, что никогда не уедет из Беларуси, но затем поменял своё решение. Я очень долго злился на него, когда он уехал. Одно дело, когда тебе человек говорит, что хочет уехать. А другое дело, когда уезжает. И не возвращается, и не возвращается, и не возвращается. И ты чувствуешь, что это, как часть тебя, и что всё — оно разделено уже. С организацией получилась как будто бы неразделённая любовь — вот была любовь, и вот её нет. Может быть, у других людей были менее личные отношения с организацией, но у меня было так.




Активизм «ГейБеларуси» отличался работой на видимость, в том числе, правозащитными уличными акциями в поддержку ЛГБТК. Начиная с 1999 года, всего одна акция была разрешена городскими властями. Это был пикет против гомофобии, который прошёл 14 февраля 2011 года. Все остальные мирные собрания в поддержку ЛГБТК-сообщества (а заявок подавалось более сотни) были запрещены.

ЛГБТК-активист_ки выходили также отдельной колонной в 2012 году на шествие в День Воли, участвовали в Чернобыльском шляхе.

© Дарья Данилович


Грем: «Мы выходили с радужными флагами на День Воли, и мне было важно это сделать. Мне было важно показать белорусскому обществу, что мы есть, и что ЛГБТКИ-персон точно так же беспокоят вопросы демократии и изменений, что мы точно так же хотим участвовать в формировании политической повестки. Потом мы участвовали в «Чернобыльском шляхе». Это был 2012 год, когда Шуневич возглавил МВД. И в тот раз было уже небезопасно. Вокруг нас бегали агрессивные представители БНФ и выдирали у нас флаги из рук. Организаторы шествия попросили нас уйти в конец колонны. Плюс ко всему я услышал, как ОМОН переговаривался по рации, мол, если на «этих» будет кто-то нападать, не вмешивайтесь. Я услышал эту фразу и понял, что если сейчас произойдёт какое-то противоправное действие, то люди, которые должны тебя защищать, будут смотреть и радоваться. Это было так, как будто на тебя вылили ледяную воду. Мне стало жутко».





«На тот момент эти шествия, как правило, организовывала консервативная коалиция. Кто-то из консервативных сил высказывался, что «будем связывать и сдавать в милицию. «Весёлое» тогда было время. Сейчас времена, конечно, изменились», — говорит Наталья Маньковская. Самым же сложным моментом, по словам активистки, было отсутствие понимания и поддержки и изнутри самого ЛГБТК-сообщества.

Наталья Маньковская: Многие обвиняли «ГейБеларусь» и, в частности, Сергея в определённой провокационности. Я могу их понять, хотя и знаю, что в их основании лежит обвинение жертвы. Конечно, ряда непродуманных действий, нескоординированных с другими людьми (я иногда бывала перед фактом поставлена, что происходит) можно было избежать. Думаю, нам тогда не хватало связи с сообществом (ее было не так много, как есть, например, теперь). Мы не чувствовали, нужна ли эта деятельность кому-то кроме нас самих, и когда нам говорили «зачем вы это делаете» — вот это было тяжело.


© Дарья Данилович


— Какой бы ты могла дать себе совет в прошлое?

Наталья Маньковская: Много советов достаточно личных, которые сложно выносить на публику, в том числе связанные и с конфликтами внутри команды, которые были иногда тяжелее, чем всё это внешнее давление. Потому что рейды — это неприятно, это пугает. Но то, что внутри происходит, — более неприятно. Тут много советов можно дать: о том, как выбирать команду, как внутри команды строить отношения. О том, что надо делать то, что вдохновляет, а не то, что кому-то кажется важным.

В том числе и не останавливаться, потому что, если вспомнить, как было в 2010 году, когда от прайда все хотели отмежеваться (конечно, «Вясна» поддерживала всегда, понимая, что прайд — это свобода ассоциаций, однополые браки — это свобода частной жизни, и т.д., но в целом было определённое отторжение и неприятие), то сейчас это отторжение не стесняются демонстрировать только самые-самые консервативные политики и гражданские активисты, которые представляют собой уже определённое меньшинство.

Т.е. если сегодня мы говорим про свободу собраний, свободу выражения мнений, свободу от жестокого и бесчеловечного обращения, уже как-то неловко говорить «будем связывать и сдавать милиции».

Особенно, конечно, большие изменения произошли за последние полгода. Теперь точно никто не скажет, что права человека — это какая-то западная выдумка, чуждая нашему духу. Все на своём опыте прочувствовали, что такое права человека, что их нельзя отдавать, что надо за них бороться. Люди увидели, что понятия человеческое достоинство, справедливый суд — это не какая-то абстракция. И это крайне тяжёлый опыт, но хорошая прививка против того, чтобы воспринимать отбирание наших свобод как что-то нормальное.

Все эти репрессии — это тоже дорого, это ресурсы, и они не бесплатны. И надо понимать, что в противовес этому у нас есть свои ресурсы. Человеческие. Просто не надо их тратить на взаимоуничтожение, дрязги. А надо тратить на созидание. Всегда можно найти себе место, где можно сделать что-то полезное.

— Ты уже 10 лет в активизме. Многие после такого сильного давления ушли из активизма. Что тебе позволило остаться и продолжить, несмотря на очень тяжёлый период?

Наталья Маньковская: Я не могу сказать, что не уходила из активизма. Были периоды, когда я по несколько месяцев ничем не занималась, потому что просто не могла. Сомнения были всегда. Может, уже ничего не получится, может, это конец…? Стоит? Не стоит? Я и сейчас думаю — какой эффект от моей работы? Иногда слышишь хорошие отзывы, что кому-то помогли (я, мы, наша команда), думаю — хорошо! А потом думаешь — а может быть, можно было больше сделать? Наверное, можно было.

Кроме того, я занималась не только ЛГБТК-активизмом, я участвовала в совершенно разных правозащитных областях: и в БХК работала, и в офисе по правам людей с инвалидностью. Просто это мой жизненный выбор, наверное. Я понимала, что так или иначе буду в этой области, мне казалось, что мне есть ещё что сказать в области активизма, у меня остались нереализованные идеи, чувство недосказанности. Не было такого, что всё, я не хочу этим заниматься. Ну, сложно да. Но есть что-то, что ещё хочется сделать. И кажется, кому-то это может быть полезно.