21 чэрвеня 2021

Три интервью об искусстве, идентичности и жизни в Беларуси здесь и сейчас

6 773
Я взяла интервью у трёх беларусских квир-художни_ц, и поговорила с ними об искусстве, идентичности и жизни в Беларуси здесь и сейчас. Потому что видимость — это ценно. Потому что пока я писала это введение, моя автозамена предлагала заменить каждое слово «художница» на «художник».
Изображение: Яна Сорока, работа из цикла "Коллаж каждый день"
© Яна Сорока, работа из цикла "Коллаж каждый день"
Женщин меньше в музеях, женщины менее известны, женщины меньше зарабатывают. До сих пор актуально высказывание Guerrilla Girls [анонимная группа арт-феминистских активисток, занимается вопросами гендерной и расовой дискриминации в мире искусства] о том, что самый надёжный способ женщине попасть в художественную галерею — это быть обнажённой.

Искусство — это способ делиться своим взглядом на мир, и если ты не видишь произведений людей с опытом, похожим на твой, — тебе кажется, что он нелегитимен, что есть какие-то общечеловеческие переживания гетеросексуального цисгендерного мужчины из первого мира, а то, с чем ты сталкиваешься, — неважно, что это — частный случай.

Как много беларусских художниц вы знаете? А беларусских художников? Нас, как осколок империи, постоянно засасывает в информационное поле России, и я не знала почти никого, до того как сама не начала делать искусство.

Так что для меня это очень личные разговоры про больное: про то, как жить, как говорить про себя своим языком, когда не так много возможностей быть услышанными.

Я взяла интервью у трёх беларусских квир-художни_ц, и поговорила с ними об искусстве, идентичности и жизни в Беларуси здесь и сейчас.

Потому что видимость — это ценно. Чем больше у тебя аудитория, тем вероятнее у тебя что-то купят, или куда-то позовут, или что-то предложат. Это ценно для выживания в условиях рыночной экономики. И по-человечески — это даёт валидацию, новые силы и вдохновение.

Потому что пока я писала это введение, моя автозамена предлагала заменить каждое слово «художница» на «художник».






Яна: Представься :) Расскажи о себе, о своей идентичности, как ты хочешь, чтобы тебя видели? Можешь ли ты назвать себя квир-художницей? Считаешь ли ты себя активисткой?

Вика: Да, я считаю себя квир-художницей, квир-активисткой и квир-персоной. Я обычно говорю, что я негетеросексуальная, немоногамная и небинарная женщина, и все мои идентичности оспаривают идентичности статус-кво. Мне важно использовать искусство как арт-активизм. Политическая и социальная оптика в моём искусстве сознательная.

Яна: Где начинается и заканчивается арт и активизм? Когда арт становится активизмом и т.д.?

Вика: Для меня это вопрос определения себя как художни_цы, того, что для тебя важно в искусстве и твоей работе. Я верю, что всё искусство социальное и политическое, даже портреты и пейзажики на осеннем салоне, потому что, даже если они не говорят о многом, мы всё равно понимаем, в каких условиях они были сделаны. Арт-активизм — это когда ты работаешь с социальными и политическими темами сознательно.

Яна: Расскажи о своей творческой истории. Когда ты почувствовала интерес к искусству, поняла, что хочешь им заниматься? С чего ты начинала? Училась ли ты где-то?

Вика: Я ходила в художественную школу в Витебске. В детстве в семье всегда говорили, что «Вика творческая персона», но художку я так и не закончила. Я представляла, что перееду в Питер, буду жить там в какой-то обшарпанной квартире, что мы с моей партнёркой будем там пить вино, я буду ходить в художественный университет и буду вся такая «разъёбаная художница». Я тогда не очень дружила со своей феминностью, и моими ролевыми моделями были какие-то мужики, и я думаю, что эта ролевая модель тоже была про мужика-художника: вот ему за сорок, он ебётся со всеми подряд и живёт на последние гроши.

Я выбрала, куда буду поступать за два дня, отучилась в итоге на культорологиню-менеджерку. Выбирала по критерию «не нужно сдавать математику», про свою идентичность художницы я забыла совсем. Только к концу первого курса я начала потихоньку что-то делать, но мне сложно было себя назвать художницей, даже для себя. А когда я общалась с «важными» людьми, я чувствовала себя просто маленькой девочкой, которая делает картиночки, ощущала себя как художницу максимально нелегитимной. В то, что я могу себя называть этим словом, я поверила, может быть, только два года назад.

Три интервью об искусстве, идентичности и жизни в Беларуси здесь и сейчас© Вика Гребенникова, "Открытка для партнерки/Card for the partner"


Яна: Ты рассказывала про коллажи, а с чем ты ещё работаешь? Я знаю, что ты также делаешь зины [независимые малотиражные издания — прим. ред.].

Вика: Коллаж — самый безопасный для меня материал, с которым я умею работать. Но хочется пробовать много разного. Я делала зины, участвовала в коллективном зине про секс и про экологию, делала для него линогравюры, диджитал-коллаж и ещё писала туда словарь. Мне кажется, я уже приняла, что я визуальная художница. Ещё люблю писать всякие тексты, но с этим у меня есть неловкость, потому что «кто я? я не журналистка, я не писательница» — я пока не очень понимаю, что это и как мне себя называть. Зины в этом плане кладезь, потому что ты можешь делать всё, что хочешь, можешь нарисовать, написать, прилепить. Третий зин «Социальное искусство» я сделала где-то на пике протестов: использовала там много плёнки с квир-колонны, когда мы первый раз выходили в субботу. Там фотография, немного диджитал-арта, всё свёрстано, и написан текст.

Яна: Ты говорила, что не любишь взаимодействовать с институциями. Ты сталкивалась с негативом в художественной среде?

Вика: Я тревожная персона, чутко отношусь к неэтичным и недружелюбным вещам. Больше всего проблем у меня возникает ещё на этапе подачи заявок или решения куда-то пойти: я сто раз пересмотрю все коллы, и прочитаю всё про институцию, чтобы понять и оценить, насколько она дружелюбно ко мне отнесётся, смогу ли я там получить пиздюлёй за то, что я феминистка, за то, что я негетеросексуальная женщина, и, если совсем повезёт (но обычно не везёт), смогу ли я говорить с позиции небинарности в этой институции.

Мой «любимый» кейс — о том, как я не поучаствовала в выставке. У нас был общий чат выставки, там были все: и организаторы, и художники. Периодически в этом чате появлялись всякие мачистские шуточки, я уже была настороже, и после очередной написала, что это дискриминационная шутка, у неё гомофобные корни, и мне, как негетеросексуальной женщине, это неприятно. На что организаторы стали писать: «Ну ладно, мы же просто пошутили, ещё про фемок и веганов пошутим». Я это почитала какое-то время и вышла из чата. Написала соорганизаторке, с которой раньше общалась про эту ситуацию, объясняла, что мне, как квир-персоне, не хочется поддерживать выставку, организаторы которой позволяют себе такое.

Это огромная интеллектуальная и психологическая работа — заниматься таким разжёвыванием и информационным обслуживанием, объяснять, почему эта лексика дискриминационная, и почему шутки — это никогда не просто шутки, и почему мне может быть некомфортно в этом, но это приходится делать.

Мы хорошо поговорили и на дружественной ноте разошлись, я думала, что всё закончилось. Но через какое-то время мне написал организатор, начал меня менсплейнить [менсплейнинг, англ. mansplaining, — сексистская манера, в которой мужчина объясняет женщине то, в чём она и так разбирается, ставя под сомнение её осведомлённость, — прим. ред.] и говорить, что «вообще-то эта выставка не может быть сексистской, потому что её сделал феминист».

С дискриминационными вещами, когда ты женщина, и когда ты квир-женщина ты сталкиваешься везде, и это ужасный миф, что только в госучреждениях дела обстоят плохо. В альтернативной и протестной тусовке тоже очень много сексистов, людей, использующих гомофобную риторику, не готовых давать площадку квир-персонам, феминистским работам, но это часто менее заметные вещи. И когда все в чате оправдывают такое поведение, я невольно начинаю сомневаться в себе: может быть, я перегибаю палку со своей повесточкой, может быть, проблема в моей тревожности, а не в социуме и сообществе. Мы живём в стране, где всё обесценивается, где для того, чтобы выжить, надо уметь замалчивать, и когда ты сталкиваешься с такими дискриминационными вещами, то помимо ощущения небезопасности это вызывает ещё и мысли, насколько ты права, насколько легитимно возражать.

Яна: Каким был для тебя 2020 год? От начала до конца, какие были сложности?

Вика: Скажу не очень популярную штуку, может, даже не очень этичную, но в начале пандемии, когда только начинался локдаун, мне было хорошо: мне очень нравилось быть на самоизоляции, я чувствовала, что у меня теперь есть легитимная причина не ходить в университет, и она была даже граждански-активистски окрашена. Обычно я очень много времени провожу дома, и для меня это ресурсное состояние. Тут нужно сказать, что у меня есть привилегия быть дома в безопасном пространстве со своей любящей, заботливой партнёркой, с которой у нас прекрасные отношения. У меня в голове самоизоляция ощущалась как отделение от небезопасной реальности, которая сейчас стала небезопасной для всех. Поэтому какую-то часть карантина я себя хорошо чувствовала. Я не работала, поэтому никаких финансовых потрясений не понесла, к счастью, никто из моих близких серьёзно не болел. В самом начале у меня были мысли, как будто я нахожусь внутри фильма, живу в историческую эпоху, и мне было даже интересно, я старалась смотреть по сторонам, чтобы запомнить приметы времени. Тогда я ещё не знала, в какую эпоху я буду жить дальше.

© Вика Гребенникова, "Heaven is where the police"


Яна: Как повлияли выборы на твои жизнь и искусство?

Вика: Очень сильно. Мне помогает моя непубличность, потому что если бы я была на виду в масс-медиа, была бы художницей с большей аудиторией, то, я думаю, я бы уже сидела или переехала.

У нас с Алиной были мысли переехать в Киев. Знаешь, иногда смотришь исторические фильмы про геноцид, и хочется крикнуть в экран, чтобы они уезжали, пока могут, и мы с ней думали, не будем ли мы людьми, которые вовремя не уехали из страны, пока было можно. Это паническое ощущение, что нужно уезжать, пока всё ещё не слишком плохо, периодически приходило, потому что казалось, что может быть ещё хуже, безгранично хуже.

Я думаю, что я уже совсем другая персона по сравнению с той, какой я была до выборов. У меня ощущение, что я была такой хорошей малышкой, доброй и невинной. Из хорошего: я стала испытывать меньше стыда за себя, за свои неудобные идентичности. Я почувствовала, что смелее могу разговаривать на протестные темы в своих работах. Я вырезала на инсталляцию сердечко из паспорта и думала о том, могут ли меня за это посадить. Считается ли это надругательством над государственной символикой? Всё равно такие мыслишки приходят иногда. Но я сейчас чувствую, что это опция. Что с этими темами можно работать. Очень помогло, что в Минске была квир-колонна. Мне это давало сил не бояться "смешивать повестку" .

Яна: О чём ты мечтаешь?

Вика: Я мечтаю, чтобы мне не нужно было эмигрировать, мечтаю чувствовать себя комфортно, безопасно и клёво в стране, где я родилась. Я мечтаю, что у нас будет хорошее гей-френди психотерапевтическое лечение, которое будет доступно бесплатно по всей Беларуси. Я мечтаю, что мы будем жить в пост-капиталистическом рае, где мне не нужно будет легитимизировать своё искусство через деньги и персонам не нужно будет зависеть от того, сколько они получают, и думать, где им заработать ещё. Я объективно не верю, что это произойдёт при моей жизни. Ещё я думаю, что было бы очень клёво, чтобы труд активисток и художниц оплачивался сейчас, пока мы ещё не в пост-капитализме, и чтобы мне не было стыдно за то, что я хочу, чтобы этот труд оплачивался. Вообще, я всем людям этого желаю, но у меня есть мечта, что я смогу своей деятельностью обеспечить себе хорошую, комфортную жизнь. Какая жизнь, такие и мечты. У меня ещё есть мечта, чтобы были деньги сходить к зубному и сделать все пломбочки, — вот такая у меня, блять, мечта как у художницы, которая живёт в Беларуси.






Яна: Представься :) Расскажи о себе, о своей идентичности, как ты хочешь, чтобы тебя видели? Можешь ли ты назвать себя квир-художницей? Считаешь ли ты себя активисткой?

Варя: Меня зовут Варя, я художница, умница-разумница, работница, простачка. Я бы сказала, что я себя всё ещё подбираю, леплю из сухих мучных кусочков пышное дрожжевое тесто. Вот примерно так я хочу, чтобы меня видели, — изучающей. Также для меня важно сказать, что я состою из понятий «маленький город — небогатая семья»: я помню имена почти всех людей моего возраста в родном городе. Раньше я думала, что это не должно меня определять, и стремилась это скрыть и заглушить, чтобы так не считываться, просеивала это. Да, я также квир-художница. Я хочу говорить об этом куда громче и чётче. Сейчас я определяю себя через все эти понятия.

© Варя Судник


Яна: Расскажи о своей творческой истории. Когда ты почувствовала интерес к искусству, поняла что хочешь им заниматься? С чего ты начинала? Училась ли ты где-то?

Варя: Художница — это изначально чужое определение меня. Я училась рисовать натюрморты и портреты в художественных школах и поэтому была художницей в чужих глазах. Я много раз отвергала это слово, чтобы не чувствовать нужду быть в искусстве постоянно: я не зарабатывала на своём искусстве и чувствовала, что это среда, в которой у меня нет денег развиваться. Сейчас же я снова присвоила себе это определение и использую его по своему велению и хотению. Новые художественные практики стали для меня самым родным и близким форматом, чтобы выражать то, что для меня важно и интересно, приближать меня к той борьбе, в которой я нуждаюсь.

Яна: Какие формы и материалы тебе ближе? С какими хотелось бы попробовать поработать? С какими темами ты чаще всего работаешь?

Варя: Сейчас мне очень интересна ткань: её прилегание, скомканность и смятость, её мягкая тактильность. Мне нравится вышивка за длинный процесс, который я не могу ускорить, и за ощущаемую мной конечность. Плюс ещё и в том, что ткань — это доступный материал.

Три года назад я делала видеоарт «Отложил лопату и пригляделся», это была моя первая работа в отличном от академизма жанре. Я наблюдала и снимала на видео рабочих возле моей школы. Это было о выборе профессии и обесценивании малооплачиваемых, об уважении. Сейчас я сама на таких же работах и всё так же говорю о человеческом достоинстве и уважении, но благодаря своему опыту хочу поднимать и вопросы оплаты и условий труда, эксплуатации. Так что одна из важнейших тем для меня сейчас — трудовые права. Последняя работа на эту тему — вышивка на салфетках «Смены 2/2». Я её с любовью в сердце выстрадала. Эти салфетки — мой способ как борьбы, так и смирения, принятия.

Ещё мне очень хочется работать с таинственностью старых домов, лесов, комнат, вещей, крестов на въездах в деревни. У меня от этого захватывает дух. Я делаю линогравюры старых окон, мне нравится сочетать их с найденными дома пожелтевшими кружевами.

В будущем я хочу говорить о власти и страхе, школьном детстве, гордости, хрупкости, уязвимости, маленьких городах — сейчас я изучаю и собираю это в себя или из себя.

© Варя Судник, из серии "Смены 2/2"


Яна: Я подписана на тебя в инстаграме и вижу, что ты много пишешь про эксплуатацию, про свой опыт её проживания. Помогает ли тебе проговаривание этого? Где ты берёшь смелость об этом говорить?

Варя: Я чувствовала себя достаточно глупо и унизительно, пытаясь балансировать между созданием проектов на какие-то другие темы и работая за копейки в разных местах. Сейчас я возвращаю себе свою гордость, в том числе через художественные практики. Я сильно впитала послушность, поэтому сначала я принимаю удар, потом перенаправляю его и переосмысляю, скажу уж честно.

Я не только художница, у меня нет возможности существовать в каком-то вакууме художественной богемы, поэтому я хочу затрагивать это снова и снова, хочу чтобы все спаслись и спасались.

Проговаривание даёт мне много сил и уверенности, я чувствую себя не так оставленно, мне нравится выражать опыт через слова, он становится для меня крепче. Это мой путь-дорожка.

Вообще, я хочу рассказать, что даже в самых классных местах, например, Минска чаще ужасные условия и оплата труда на низовых звеньях. Естественно, всё оправдывается великой целью и классным сервисом.

Я бы хотела, чтобы все, кто ходит в такие места выпить бокал вина, попробовать современную кухню, купить классные вещи, заинтересовались этим. Меня уже тошнит от таких мест, мне тяжело ходить в них, я воспринимаю всё иначе — очень дремучим.

Яна: Сталкивалась ли ты со стереотипами и дискриминацией в художественной среде, как женщина? А как квир-персона? Бывало ли такое, что твой художественный труд обесценивали?

Варя: Больше всего обесценивания у меня было от себя самой, это сильнее держится в моей памяти.

Яна: О чём ты мечтаешь?

Варя: Тяжело придумываются мечты! Мечтаю о мире, где незащищённые чувствуют себя защищённо, мечтаю о справедливости, мечтаю находить ответы на вопросы и перенаходить их, мечтаю иметь силы.

Мечтаю, чтобы всем досталось по жилью, чтобы у всех была возможность отдохнуть, чтобы не было перекосов. Мечтаю, чтобы все старые серванты, диваны и столы-книжки на съёмных квартирах нашли свой покой, нашли своих любителей-хранителей.

Яна: О какой беларусской квир-художни_це (или другой творческой персоне) ты бы хотела рассказать людям?

Варя: Я увлечённо слежу за исследованиями, коллажами, постами в инстаграме Вики Гребенниковой. Мне очень нравятся способы выражения себя у Златы Лебедь, её фотографии и картины. Ещё мне очень интересно наблюдать за тем, что ты делаешь, Яна, например, за твоей вышивкой. Я чувствую солидарность с этими художницами.

Спасибо!






Яна: Представься :) Расскажи о себе, о своей идентичности, как ты хочешь, чтобы тебя видели? Можешь ли ты назвать себя квир-художницей? Считаешь ли ты себя активисткой?

йуль: Меня зовут йуль (да, через й), но в интернете я использую имя Astrantius Mon. Я интерсекциональная феминистка и квир-активистка из Могилёва. Сейчас я определяю себя как квирушка и гендерквир, предпочитаю местоимения «она/они» и феминитивы. А ещё я уставшая студентка, переводчица и художница.

Яна: Расскажи о своей творческой истории. Когда ты почувствовала интерес к искусству, поняла, что хочешь им заниматься? С чего ты начинала? Училась ли ты где-то?

йуль: Я начала рисовать и заниматься творчеством ещё в детстве — кажется, на ковре дома ещё можно увидеть пятна гуаши и следы пластилина. Мой интерес к искусству поддерживала любовь к мультфильмам: перед школой я часто сидела перед телевизором и перерисовывала любимых персонажей. В художественную школу меня так и не отдали, но я ходила на разные кружки, где и пробовала себя в творчестве.

© Astrantius Mon


Яна: Какие формы и материалы тебе ближе? С какими хотелось бы попробовать поработать? С какими темами ты чаще всего работаешь?

йуль: Больше всего мне сейчас нравится делать коллажи из журналов, никогда не знаешь, что в них найдёшь. Так, недавно вырезала статью про телегонию и тест «не гей ли ваш партнёр?». В рисовании меня привлекает формат комиксов, хочу даже когда-нибудь выпустить свой зин!

Думаю, у меня пока нет определённой темы, я просто рисую свою жизнь, подруг и друзей. Интересуюсь артивизмом, хочу больше углубиться в него в будущем. В последнее время мечтаю сделать что-то объёмное, например, скульптуру из папье-маше, или разрисовать одежду.

Яна: Расскажи, пожалуйста, про свой проект «Не здаецца».

йуль: «Не здаецца» — это маленькая интерсекциональная инициатива в Могилёве, которую мы организовали с моей коллежанкой Дарьей Громовой. Недавно мы, кстати, провели наше первое мероприятие о квир-флагах. Для меня «Не здаецца» — это смесь активизма и творчества, и мне понравилось как делать коллажи для постов, так и проводить воркшоп по радужным значкам из фетра :)

В этом году вы делали проект к 17 мая [Международный день борьбы с гомофобией, бифобией и трансфобией — прим. ред.], в котором отправляли квир-людям почтой классные поддерживающие открытки. Можешь немного рассказать о нём?

Проект с открытками родился на тренинге OUTLOUD — там мы вместе с коллежанками решили провести акцию, посвящённую дню борьбы с гомо-, би- и трансфобией. Дизайн для открыток придумали я и иллюстраторка Edward Walker, а над проектом со мной работали Дарья Громова и Мария Слабженникова. С помощью акции мы хотели привлечь внимание к дискриминации, а также поддержать квир-сообщество. Думаю, нам это удалось: мы отправили больше ста пятидесяти открыток по всей Беларуси!

© Astrantius Mon


Яна: Сталкивалась ли ты со стереотипами и дискриминацией в художественной среде, как женщина? А как квир-персона? Бывало ли такое, что твой художественный труд обесценивали?

йуль: У меня не было опыта дискриминации в художественной среде, но оно и понятно: мои работы редко попадают в ленты агрессивно настроенных людей. Даже если какие-то негативные комментарии и прилетали раньше, я удаляла их и благополучно забывала. Я считаю себя самой строгой критикессой, так что порой сама обесцениваю свою работу. Поэтому я очень благодарна своим друзьям и подругам за поддержку!

Яна: Как на тебя повлияли пандемия и революция? Что помогало тебе справляться в тяжёлые времена и к тому же находить силы на создание искусства? Что поменялось в твоей жизни в связи с этими событиями?

йуль: Иногда ловлю себя на мысли, что всё происходящее — очередной сериал от Netflix. Знаешь, в духе «Девчонок из Дерри»: вроде бы обычная жизнь, но на фоне всё время разворачивается история. Если честно, это до жути надоело, и хочется, чтобы всё поскорее закончилось.

Я чувствую, что потеряла много ресурсов за последний год. У меня всё ещё есть идеи для рисунков, но нет прежних сил на их воплощение. Теперь я уделяю больше внимания разным видам рукоделия: вышивание, вязание и бисероплетение. Это успокаивает.

Яна: О чём ты мечтаешь?

йуль: Я мечтаю о свободе.

Яна: О какой беларусской квир-художни_це (или другой творческой персоне) ты бы хотела рассказать людям?

йуль: Хочу поделиться творчеством потрясающей художницы Ами.
Яна Сорока для MAKEOUT